Поиск по статьям и
новостям

  
ipad
Подписка
vote
megapolis
Говорит Москва
Информационный центр Правительства Москвы
aura
lazer
ofshoram

«Немецкая делегация может покинуть зал!»

Эльвира ШЛЯХТИНА.

Восьмого мая 1945 года над Берлином взошло солнечное, прозрачное утро. Мирное утро. На улицах царила тишина, к которой еще не успели привыкнуть ни наши воины, ни сами берлинцы. Тишина, удивлявшая уже тем, что ее «много» и в одном квартале, и в другом, и во всех районах так называемого «Большого Берлина». В это самое утро начали прибывать в столицу бывшего рейха журналисты, фотокорреспонденты всех крупнейших газет и журналов мира, чтобы запечатлеть исторический момент юридического оформления разгрома фашистской Германии, признания необратимого крушения всех ее человеконенавистнических идей. Среди тех, кому доверили оставаться в помещении, где проходило историческое подписание акта о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил, был военный радиожурналист Анатолий Медников. Начавший Великую Отечественную войну солдатом-добровольцем истребительного батальона, а затем полковой разведчик на Западном фронте, сапер, получивший два тяжелых ранения, после войны он стал автором более сорока книг, секретарем Московского Союза писателей. К сожалению, до юбилейного Дня Победы Анатолий Михайлович не дожил, но его супруга Марина Борисовна Сорокина предоставила для публикации в нашей газете его записи о том, чему он лично был свидетелем 70 лет назад.

Вряд ли странно то, что дом в Карлс­хорсте в сорок пятом мне казался намного выше, массивнее, я бы сказал, даже помпезнее, чем в те дни, когда я приезжал сюда уже в послевоенные годы. Теперь я думаю, что такое ощущение возникло от того, что в дни боев и весь-то разрушенный Берлин выглядел как бы «меньше ростом». Вокруг ведь лежали развалины. Да и масштабность всего, что мы видели в конце войны, вырастала за счет эмоционального восприятия, ощущаемой всеми нами необычности событий. И, конечно же, сюда прибавлялось и волнение, оно охватывало в те часы всех – от маршалов до солдат.

Среди корреспондентов вдруг распространился слух, что немцы еще «думают» насчет условий капитуляции. Уже под вечер, когда закатившееся солнце позолотило железную крышу инженерного училища, одну из немногих крыш в Берлине, не разорванную осколками мин и снарядов, пронеслось было, что церемония скоро начнется, и произошло заметное оживление во дворе. К группе журналистов подошел дежурный офицер и объявил распоряжение генерал-полковника Малинина: «В зал войдете после представителей немецкого командования. Только тихо, без шума».

Практически это значило, что самое начало торжественной церемонии пройдет мимо корреспондентов и наша звукозапись не отразит открытие исторического заседания, а начнется почти с середины. Следовало предпринять какие-то чрезвычайные меры, чтобы убедить суровое и непреклонное начальство в том, что радиозапись надо осуществлять с самого начала. Выручил Роман Кармен. Он внушительно разъяснил дежурному офицеру, что кинооператоры, радисты, фотокорреспонденты и журналисты должны оказаться в зале с первой минуты заседания. Офицер пошел на попятную, и когда ровно в полночь зажглись все люстры в зале, там находились только Роман Кармен с кинокамерой и около своей звукозаписывающей аппаратуры мы: А. Спасский, руководитель группы М. Шалашников и я.

Первым в зал вошел маршал Г. К. Жуков. Каким я увидел тогда Георгия Константиновича? От входной двери вправо по ковровой дорожке шел мужчина плотного сложения, чуть выше среднего роста, фигурой и лицом как бы излучающий силу, спокойствие и достоинство. Мундир с маршальскими звездами, галифе с широкими лампасами, сапоги, зеркально начищенные, с высокими голенищами – все это искрилось и сверкало при ярком свечении ламп и в эту минуту включенных прожекторов. Сапоги маршала явственно поскрипывали, сам он шагал чуть-чуть враскачку, то ли от особенностей походки, то ли от чудовищной усталости в эти дни. Вслед за Жуковым, шага на четыре сзади него, шли главный маршал авиации Артур Теддер, генерал Карл Спаатс, тоже авиатор, адмирал Берроу и представитель Франции – генерал Делатр де Тассиньи.

В течение всего заседания я сидел неподалеку от стола президиума, на листе бумаги вел поминутную запись церемонии подписания капитуляции. Писал быстро и не очень разборчиво, но главное и существенное прочно врезалось в память. Первая фраза, которую произнес маршал Жуков, обращаясь через переводчиков (два майора, говорящие по-английски и по-немецки, сидели за маленьким столиком, примыкавшим к столу президиума) была: «Господа, товарищи! Мы собрались сюда, чтобы предложить представителям Верховного немецкого командования подписать Акт о полной и безоговорочной капитуляции». Жуков добавил еще несколько слов, объясняя цель заседания, после чего приказал ввести в зал представителей немецкого командования.

Удивительное мгновение! Едва ли тогда находился в зале хоть один человек, кто не ощущал в полной мере, сколь значительны, сколь историчны эти минуты. К горлу подкатывало чувство восторга. Оно было всеобщим. Его разделяли русские и англичане, французы и американцы, генералы и кинорепортеры, писатели и солдаты охраны. Незабываемая подробность: странный звук родился как будто бы далеко. Четкие ритмичные удары. Я не сразу догадался, что это такое. Постукивание усилилось, словно кто-то с ровными паузами вбивал в стены гвозди. Еще минута, другая. И стало ясно – это немецкие генералы, отбивая по паркету коридора прусский парадный шаг, приближались к залу.

И вот они появились в дверях. Впереди – Кейтель. В высокой фуражке, в парадном светло-сером костюме, при всех орденах, с железным крестом на груди. Едва переступив порог, он выдвинул вперед полусогнутую в локте руку с коротким жезлом. Позже я узнал, что на жезле было написано: «Вильгельм Кейтель, генерал-фельд­маршал». Кейтель снял коричневые перчатки и, не оборачиваясь, передал их через плечо адъютанту. Держался ли он смущенно, опустив голову, покрылся ли красными пятнами, как утверждали иные наши мемуаристы? Я этого не замечал. Нет, Кейтель выглядел сравнительно спокойным, стараясь выглядеть достойно, ну как бы по-солдатски выдержанно, но и не без напыщенности, которая ему, возможно, в этой ситуации давалась нелегко. Мы все видели дородного генерала с румяным лицом, который всем своим видом подчеркивал прусскую осанку. И жезлом своим он помахивал вполне уверенно. Я думаю, что в эти минуты Кейтель еще не видел перед своим мысленным взором нюрнбергской виселицы, в том числе и за приказы такого содержания: «В качестве искупления за жизнь одного немецкого солдата, как правило, должна считаться казнь пятидесяти – ста коммунистов. Способ приведения приговора в исполнение должен еще более усилить угрожающее воздействие». Видимо, рассчитывал, что выйдет сухим из воды, останется в живых и умирать будет в своей постели. Война ведь закончилась, и он уцелел. Важным кивком давая понять, что принимает предложение маршала Жукова сесть за отведенный столик, Кейтель, а за ним и низкорослый, плотный, упитанный генерал-полковник Штумпф и худой, бледный, сгорбленный адмирал флота Фридебург, аккуратно отодвинув стулья, сели к столу. За их спинами выстроились трое адъютантов. Заседание началось.

Маршал Жуков, не глядя на Кейтеля и его спутников, а куда-то выше их голов, сказал майору, переводчику на немецкий: «Спросите немецких уполномоченных, ознакомились ли они с текстом Акта о полной и безоговорочной капитуляции?» Переводчик, заметно волнуясь и стоя вполоборота к Кейтелю, задал этот вопрос. Микрофоны звукозаписи, прикрепленные к высоким металлическим стойкам, находились перед центром стола президиума. У столика, где сидели немецкие генералы, их не было. Пока Кейтель, не торопясь, вставал со стула, наш оператор Алексей Спасский сделал попытку подбежать к немцам с микрофоном. Но ноги его запутались в шнурах, разбросанных на полу. Он едва не упал. Это маленькое происшествие на какое-то мгновение привлекло внимание всего зала. Ведь нервы у всех были напряжены. Сотни глаз следили за Кейтелем. И он достаточно громко, чтобы голос его достиг микрофонов у стола президиума, произнес свое краткое: «Яволь!»

Кейтель едва успел сесть, как Маршал Жуков попросил перевести второй вопрос: «Согласны ли представители Верховного немецкого командования подписать Акт о полной и безоговорочной капитуляции?» И снова, словно бы догадавшись по выражению лица Георгия Константиновича, о чем он его спрашивает, Кейтель, не ожидая, пока переводчик озвучит торопливо произносимую им фразу, бросил в зал громкое: «Яволь!» Я был очень взволнован в этот момент, но все-таки подумал о том, что вряд ли еще когда-либо в истории народов два коротеньких слова, произнесенные одно за другим, так много значили, были так весомы и столь исчерпывающими, как эти «яволь» Кейтеля.

За столом президиума переговаривались. Сейчас должна была начаться сама процедура подписания протоколов, заготовленных на четырех языках. Несколько наших дипломатов, неся на полувытянутых руках массивные папки, уже направились было к столику немецкой делегации. Но их остановил маршал Жуков: «Я предлагаю немецким представителям подойти к нашему столу и здесь подписать Акт о капитуляции». И едва Кейтель, твердо чеканя шаг, подошел к столу президиума, я увидел, что на левом торце стоял еще один маленький стол и рядом с ним лишь один стул, на который и опустился Кейтель. Два других генерала и их адъютанты стояли позади, ожидая своей очереди подписывать протоколы. Фашисты приказанием маршала Жукова справедливо были поставлены в более стесненное положение. Деталь события. Но ведь многозначительная и в известной мере символическая.

Первым вытащил свою ручку Кейтель. И хотя генерал Малинин еще вечером, встретив группу журналистов, спросил то ли в шутку, то ли всерьез, не найдется ли у пишущей братии хорошей ручки, чтобы дать ее Кейтелю подписать капитуляцию, своя ручка у генерал-фельд­маршала нашлась. Методично откладывая ее в сторону при подписании листов Акта один за другим, генерал-фельдмаршал всякий раз еще и выбрасывал движением век стеклышко монокля из левого глаза: монокль повисал на шнурке, а «подписант» с одним и тем же выражением готовности и внимания смотрел на Жукова. Но, приглядевшись, можно было заметить, как вздрагивают, словно от озноба, его мясистые с рыжеватым пушком руки.

Теперь, через много лет, воскрешая в памяти всю процедуру капитуляции, я думаю: поведение основательно нервничающего Кейтеля и удивительно равнодушное к нему отношение наших военачальников, и особенно маршала Жукова, объяснялось тем, что нацисты видели перед собою «таинственных» победителей «третьего рейха», в то время как наши военные рассматривали гитлеровских уполномоченных как битых вояк, к которым в эти последние минуты войны потеряли всякий интерес.

Пришла очередь подписывать протоколы союзникам. Маршал Жуков надел очки. Его подпись стояла в документах первой. Немецкие же генералы вернулись к своему маленькому столу у входных дверей. Но едва опустились на стулья, как услышали приказание Георгия Константиновича: «Немецкая делегация может покинуть зал!»

Вздох радостного облегчения словно бы пронесся по залу. Усталые лица просветлели. Кто-то догадался зажечь еще одну люстру. Вполголоса, как бы боясь нарушить воцарившуюся в зале тишину, переговаривались генералы и журналисты. За столом поднялся маршал Жуков. В краткой речи он поздравил всех сидящих в этом зале с наступившей Победой.

Редакция: +7 499 259-82-33

Справки по письмам: +7 499 259-61-05

www.mospravda.ru

Факс: +7 499 259-63-60

Электронная почта: newspaper@mospravda.ru

МП
© 2005—2011 «Московская правда»

Rambler's Top100

Рейтинг@Mail.ru
Новая версия сайта