Поиск по статьям и
новостям

  
ipad
Подписка
vote
megapolis
Говорит Москва
Информационный центр Правительства Москвы
aura
lazer
ofshoram

Два Манежа Николая Шмидта

Александр СТЕПАНОВ

В двадцать два года он стал комендантом поезда, подвозившего к фронту боеприпасы. Одно-единственное попадание в состав вражеской бомбы или снаряда могло оборвать его жизнь. Впрочем, за девяносто лет были и другие не менее экстремальные ситуации.

...Сейчас уже некому рассказать, каким он был, Николай Адольфович Шмидт. Но можно смело утверждать, что этот человек - обладатель тишайшей профессии, потомственный провизор - был самоотверженно совестлив. Когда по одной из бесчисленных мобилизаций времен Гражданской войны его коллегу призвали "защищать завоевания революции от Колчака" и тот непритворно горевал, а все ему сочувствовали, Николай Адольфович просто взял чужую повестку и пошел на войну вместо него. Оставив, кстати говоря, в Москве жену Елену Ивановну, в девичестве носившую звучную фамилию Тизенгаузен, - впрочем, в те безумные годы родство со старинным родом остзейских баронов выпускница Киевского института благородных девиц предпочитала не афишировать.

Но она не побоялась отправиться вслед за мужем, который и в Красной армии служил по медицинской части: должен же кто-то делать лекарства для беззаветных защитников нового мира. Война войной, а жизнь продолжалась, и потому 1 февраля 1920 года в Самаре на борту парохода "Сарапулец" увидел свет еще один носитель фамилии Шмидт - Николай Николаевич.

Будь это не в реальности, а на страницах романа, любой читатель, кроме экзальтированной девушки, счел бы такое непереносимой литературщиной: через считаные недели после рождения сына Николая-старшего скосил тиф. Как не хватало тогда лекарств, легко себе представить даже человеку с небогатой фантазией. Возможно поэтому, медик, выпускник Дерптского университета, умевший исцелять других, себя вылечить не смог...

Что пережила тогда Елена Ивановна, оставшаяся вдали от родных и близких с младенцем на руках посреди взвившейся на дыбы России, не дай бог испытать никому. Она вполне всерьез собиралась покончить с собой, удержала одна мысль: а как же Коленька? Значит, Николаю Николаевичу можно отнести на свой счет спасение как минимум одной жизни, что ему, бесспорно, зачтется.

Обратно в Москву осколки семьи Шмидтов добирались по зимним просторам родины три недели: по тем временам нормальный срок. То и дело люди с маузерами отцепляли паровоз, забирая его для решения более насущных, с их точки зрения, задач. Многочасовые, а иногда и многодневные стоянки посреди чистого поля - обычное дело, чему тут удивляться.

В итоге Елена Ивановна предстала перед своей мамой Ольгой Васильевной в весьма революционном виде - исхудавшая, провонявшая буржуечной гарью и едкой солдатской махоркой, обритая налысо после перенесенного тифа, зато с будущим строителем нового мира на руках.

Вот так начиналось для Николая Николаевича его странствие по жизни.

Дошкольно-школьные годы протекали на Плющихе, в эталонном старомосковском дворе - вот он на картине, висящей на стене квартиры Шмидтов. Получение среднего образования в те времена борьбы педагогики с педологией - процветала тогда такая "марксистская наука о детях" - было делом не особенно обременительным, а потому Николай расправился с ним экстерном.

А в 1938 году поступил в Московское художественное училище памяти 1905 года, основанное к 20-летию событий, считавшихся в это время первой русской революцией. Учился, между прочим, у действительного члена Академии художеств с дореволюционным стажем, члена Товарищества передвижных выставок и признанного мастера лирического пейзажа Василия Николаевича Бакшеева. Того самого, который в 1943 году был удостоен Сталинской премии. Вот такая, понимаете, связь времен.

Выпуск из училища пришелся на 1942 год, но Николаю Шмидту, практически белобилетнику, на фронт дороги не было. Однако оставаться в тылу не счел возможным - вспомните Николая Адольфовича, вот и убедил медиков, что к нестроевой-то он все же годен. Так и прослужил до самой Победы на поезде, подвозившем к фронту боеприпасы. Занятие вроде бы тыловое, но кто представляет, что может сделать с таким составом одно-единственное точное попадание, тот оценит.

После войны опять была студенческая скамья, на этот раз в Московском институте декоративного и прикладного искусства, где преподавали Дейнека, Гончаров, Фаворский...

В 1950 году, по окончании вуза колесо Фортуны сделало даже не оборот, а какой-то немыслимый вираж в духе тех решительных лет, и вчерашний студент Николай Шмидт был рекомендован министерством культуры на должность... начальника отдела изобразительных искусств, музеев и памятников Комитета культуры Мосгорисполкома. Внушительно, да?

Командировка в чиновники затянулась на 11 лет, вспоминать о которых можно по-разному. В иной день приходилось подписывать до 300 бумаг: без визы Шмидта в Москве нельзя было выставить ни одной работы, будь то хоть тогдашний президент Академии художеств Александр Герасимов, нельзя было вывесить ни одного портрета, будь то хоть сам "отец народов". Что там подписывать - красивый "руководящий" росчерк выработать нетрудно, но за свой автограф приходилось еще и отвечать. А спрашивать тогда было принято без всяких скидок и с самыми серьезными последствиями.

Если посмотреть на ситуацию под другим углом, то за это время был открыт Музей древнерусской культуры и искусства имени Андрея Рублева в Спасо-Андрониковом монастыре, установлены памятники Чайковскому и Циолковскому, а счет мемориальных досок можно вести на многие десятки. Только один Шмидт сам сделал одиннадцать из них.

А у жены Николая Николаевича - Элеоноры Степановны - своя память о тех годах: приходит вечером домой, а муж ползает на четвереньках вокруг разложенного на полу листа ватмана, буквы какие-то переклеивает, что-то поправляет. Одним словом, руководитель столичного уровня за работой. К примеру, именно так создавалась мемориальная доска в честь первопечатника Ивана Федорова.

В подчинении у Николая Николаевича был целый штат - четыре инспектора на всю Москву, пусть и не втиснутую еще в обруч кольцевой дороги, но уже начинавшую неостановимо разрастаться. Поэтому работы у всех пятерых было столько, что мало не покажется.

В 1961 году подоспел еще один масштабный проект: бывший ГОН - гараж особого назначения, оккупировавший тогда Манеж, решили перестроить в большой выставочный зал: надо же где-то в достойных масштабах демонстрировать творческие достижения Союза художников СССР. В реконструкции, понятное дело, живейшее участие принимал Николай Николаевич, вместе подобрали и достойное имя новому флагману - Центральный выставочный зал, ЦВЗ.

Дело запустили успешно, но у первого руководителя Манежа не сложились отношения с коллективом, потребовалось сделать, как тогда говорили, оргвыводы. И вновь Фортуне было угодно, чтобы пост этот предложили Николаю Николаевичу, воспринявшему его как подарок судьбы: даже попав в административную карусель, он всегда и прежде всего оставался самим собой - художником.

Последующие тридцать два "манежных" года он был просто счастлив и работал с удовольствием: организовывал выставки, проводил творческие смотры, помогал художникам. Для москвичей Манеж стал любимым выставочным залом, очередь в который порой обвивала прямоугольник здания в три кольца. "Ну что тут особенного, - говорит Николай Николаевич. - Значит, хорошо работали: умели профессионально представить все, что требовало начальство, но показывали то, что хотели увидеть люди".

Сотрудников удалось подобрать прекрасных - этим Николай Николаевич заслуженно гордится. Велась в Манеже и искусствоведческая работа, и экскурсоводы были такие, что могли провести группу любого уровня по залам, где на стенах висели картины, еще пахнувшие краской. Согласитесь, это не совсем то же, что рассказывать о работах, чей каждый квадратный миллиметр изучен корифеями искусствоведения. Вот такие коллеги были у Шмидта в его ударной сотне - примерно столько насчитывал весь коллектив ЦВЗ. Как он говорит, вместе со смотрителями и пожарными.

Понятно, за три десятилетия случалось всякое. Пришлось как-то по звонку Поликарпова, тогдашнего заведующего отделом агитации и пропаганды ЦК, за одну ночь собрать экспозицию абстракционистов. Ожидалось, что наутро в Манеж, на выставку, посвященную 30-летию Московского отделения Союза художников, придет все правительство, во главе с "нашим дорогим Никитой Сергеевичем". Что было дальше - всем известно...

Вообще, руководители партии и правительства - устойчивая формулировка тех лет - бывали в Манеже часто, по нескольку раз в год. Для того чтобы понять, что такое эти визиты, надо их самому пережить, но Николай Николаевич больше любит вспоминать о связанных с ними трагикомических моментах.

Вот, к примеру, в экспозиции, подготовленной к одному из тогдашних государственных праздников, поставили гипсового пролетария, державшего в вытянутой руке знамя, тоже гипсовое, метра на полтора. А у подножия - покрытое ковром возвышение, с которого полагалось обращаться к народу секретарям ЦК, правительственным чиновникам и прочим ответственным работникам. Руководители отговорили и разъехались по своим государственным делам. А полчаса спустя знамя с диким грохотом рухнуло именно на то место, где они незадолго до этого стояли. Произойди обвал чуть раньше - многим не сносить бы головы. Но, похоже, все они, включая Николая Николаевича, родились в рубашке.

Еще пример. Председатель Союза художников вручает памятный кубок 100-тысячному посетителю выставки - на фоне титанического 5-метрового полотна под названием "Ленин принимает парад Всевобуча в Москве". И вдруг слышится звук, со студенческих лет хорошо знакомый каждому художнику - так трещит только разрезаемый холст. Тут собравшиеся, к ужасу своему, видят человека, несущегося вдоль полотна с открытой опасной бритвой в руке. Ужас! Все пропало!

К счастью, бритва задела за центральный элемент рамы и выпала из руки злоумышленника. Тут его и скрутили - Николай Николаевич вместе с милиционером.

А между тем назавтра ожидался приезд "нашего дорогого Леонида Ильича", не покажешь же ему идеологически выдержанную картину в разоренном виде.

Шмидт кинулся звонить реставратору, чьи золотые руки могли бы быстро все привести в порядок. Руки у того, конечно, были в порядке, но вот голова - после дружеского застолья - явно оставляла желать лучшего. Настойчивое убеждение и обильное принятие внутрь холодной воды сделали свое дело, и мастер трудился всю ночь. И сделал все, надо отдать ему должное, просто замечательно. То есть "вылазка врага" получила достойный отпор, как написали бы об этой истории в газетах, если бы она в них попала. Чего, разумеется, не случилось.

А еще помимо Манежа, были и многочисленные выставки за рубежом, к примеру в Китае в 1967 году. Судите сами, по бушующей стране в разгар культурной революции и борьбы с буржуазным ревизионизмом три месяца путешествует экспозиция советского изобразительного искусства. И проходит на ура - со всех точек зрения.

Из всех поездок Николай Николаевич возвращался с ворохом зарисовок, редкие свободные часы посвящал живописи или керамике. Выставлялся? Да, принимал участие во многих экспозициях, но никогда там не было представлено больше одной-двух его работ. В использовании служебного положения его не посмеет упрекнуть никто: за десятилетия работы у директора главного выставочного зала страны не было ни одной персональной выставки. А сколько за это время успели те, кто нашел подход к обитателям нужных кабинетов, в которых Николай Николаевич столько бывал по долгу службы?

Зато у Шмидта выставка приурочена к такому поводу, какому позавидует каждый - к его 90-летию. Она состоится в помещении московского выставочного зала Государственного музея А.С. Пушкина (ул. Арбат, дом 55/32. Вход с Денежного переулка) с 23 января по 4 февраля 2010 года.

Между прочим, Манежей в жизни Николая Николаевича было целых два. Причем и тут все повторилось так, что, будь оно придуманным, могло бы показаться нарочитым. По просьбе и при активной помощи московского правительства и лично Ю.М. Лужкова уже на восьмом десятке Шмидту пришлось "на бис" повторить волшебную трансформацию гаража в выставочный зал. Гараж опять был не простой, а управления делами ЦК КПСС: кто еще получил бы для такого дела здание в Георгиевском переулке? Но время в начале 90-х было сами помните какое: в Третьяковке отключали телефоны за неуплату, Исторический музей не мог набрать денег даже на аварийную реконструкцию. Однако Шмидт доказал, что даже в такой ситуации можно работать, можно добиваться серьезных результатов.

А название Манеж прикипело к новому вставочному залу сразу. И теперь их в Москве два - старый и новый.

Вложив в "Новый Манеж" свой опыт и знания, любовь к художникам и выставочной работе, Николай Николаевич через несколько лет ушел на пенсию. Два Манежа в его жизни уже случились, а третьему - не бывать. Значит, можно уже пожить для себя - заняться живописью, графикой, керамикой, наконец, любимой дачей под Истрой. Разве этого мало?

Редакция: +7 499 259-82-33

Справки по письмам: +7 499 259-61-05

www.mospravda.ru

Факс: +7 499 259-63-60

Электронная почта: newspaper@mospravda.ru

МП
© 2005—2011 «Московская правда»

Rambler's Top100

Рейтинг@Mail.ru
Новая версия сайта