Поиск по статьям и
новостям

  
ipad
Подписка
vote
megapolis
Говорит Москва
Информационный центр Правительства Москвы
aura
lazer
ofshoram

Сила государства — в мозгах власти

Алексей Кива

Продолжение. Начало в «МП» за 27 июля, 1, 14, 21 и 25 августа.

Как говорит считающийся кремлевским политтехнологом Глеб Павловский, «президент интегрировал силовые структуры в конституционную систему, вернув их из фактического подполья, куда те были выброшены после 1991-го. …Путин вернул эти структуры в государственную систему – и возникли «силовики». Да, они приобрели чрезмерную роль… Перекос возник потому, что силовые корпорации опять стали частью федеральной системы. Теперь этот сектор надо уравновесить и поставить под контроль».

Кстати говоря, я сам был кадровым офицером и знаю, что такое «военная демократия»: «Слушаюсь!», «Так точно!», «Постараюсь выполнить данное мне задание». Сродни «военной демократии» и «компартийная» дисциплина, при которой нижестоящие безоговорочно выполняли указания вышестоящих. Не отсюда ли идет подмена понятия властной вертикали как определенной системы ее организации понятием единоначалия? На эту мысль наводит то, как подобострастно ведут себя по отношению к исполнительной власти некоторые высокие чиновники из «Единой России», партии парламентского большинства, олицетворяющей собой вторую и, по идее, равновеликую первой ветви власть.

Если кто-то скажет, что я забываю про молодежь, формирование которой как раз пришлось на период относительной демократии, то это не совсем так. Немалая ее часть спивается, одурманивает себя наркотиками, криминализируется, а та «золотая молодежь» в массе своей, как говорится, не верит ни в Бога, ни в черта, не считая веры в «золотого тельца». Как говорит митрополит Кирилл, телепрограммы, статьи, фильмы буквально кричат человеку: «Деньги – все, остальное – ничто!» Действительно, новый правящий класс приложил немалые усилия, чтобы выбить из молодежи всякую там «муру» вроде идеи бескорыстной помощи ближнему, заботы об общем благе и пр. и привить ей одну мотивацию – мотивацию личного преуспеяния, а там хоть трава не расти.

С учетом вышесказанного нам бы нужен «российский Моисей», который умело провел бы народ к развитой демократии между Сциллой традиционного для России авторитаризма, насилия и произвола и Харибдой широко распространенных среди соотечественников стремления к анархическим действиям, неуважения к закону, неразвитости самодисциплины и ответственности.

А чего же боится наша власть?

Традиционно практически только одного – потери власти. Прежде всего конкретными лицами, но также и корпорацией, кланом, классом. А чего хочет? Абсолютной и бесконтрольной и, по возможности, пожизненной власти. А чего не любит наша власть? Оппозиции, конкурентов - и избавляется от них разными методами. Или уничтожает, как при Сталине, или удаляет их из власти или вообще в нее не пускает потенциальных конкурентов. А еще не любит никакого над собой контроля.

Вкратце напомню, о чем уже частично говорил. Только Хрущеву не дали умереть руководителем страны, да и то не потому, что он делал грубые ошибки и прочее, а потому, что, введя ротацию кадров, часто меняя руководителей высшего звена, он лишил номенклатуру уверенности в своем будущем. Сталина, Брежнева, Андропова, Черненко, образно говоря, выносили из Кремля вперед ногами.

Новые руководители у нас, как правило, начинают многообещающе, а заканчивают, выражаясь словами нашего классика афоризмов Виктора Черномырдина, как всегда - закручиванием гаек. Сталин ведь тоже поначалу многим казался душкой. Во всяком случае он держался в стороне и от леваков, и от правых радикалов. Но потом, столкнув их лбами, получил полную свободу действий и открытый путь к диктатуре. Одно время ходила версия, что старые большевики из так называемой ленинской гвардии стали подумывать, кем бы заменить Сталина, и в Кирове как раз увидели такого человека. Чем это кончилось, мы знаем.

Как-то Молотов, фактически второй человек в руководстве страны, работавший секретарем ЦК еще при Ленине и говоривший Сталину «ты», в период, когда тот поправлял свое здоровье на Кавказе, вольно или невольно вторгся в ту сферу, которая считалась прерогативой «вождя», – и тут же получил по шапке. Но голова при этом уцелела. А вот резко набиравший авторитет в стране в послевоенный период (когда Сталин уже часто и долго болел) председатель Госплана и член Политбюро Николай Вознесенский потерял и голову в ходе сфабрикованного «ленинградского дела».

И политика Хрущева в первый период его правления была многообещающей, а потом его как бы подменили. Начались грубые нападки на творческую интеллигенцию, судебные преследования инакомыслящих, не говоря уже о расстреле рабочих. Что произошло? Это, очевидно, было реакцией Хрущева на нарастание в стране недовольства его политикой, особенно в сельском хозяйстве. В магазинах стал исчезать белый хлеб даже на Украине, считавшейся житницей страны, во многих регионах давал о себе знать острый дефицит мясомолочных продуктов. И Хрущев боялся потери власти.

Сказался тут и «дурной пример», который действовал на наших коммунистических вождей, простите за грубость, как красная тряпка на быка. Вознамерившись построить коммунизм за 20 лет, Хрущев на весь мир трубил о преимуществах социализма над капитализмом, а будучи в США, говорил американцам, что и они будут жить при коммунизме. В то же время совсем рядом, в так называемых странах народной демократии, большинство людей отвергали навязанный им советским руководством социализм казарменного типа. В Венгрии это недовольство вылилось в открытое вооруженное восстание. В Польше массовое неприятие (как они называли) «нищего социализма», то открытое, то скрытое, имело перманентный характер. В Чехословакии уже зрели ростки «Пражской весны» - открытого отказа от ленинско-сталинского социализма.

И в первые годы после прихода к власти Брежнева резкого изменения политического климата в стране не произошло. Оно наступило только после того, как в Чехословакии в 1968 году случилась бескровная революция, в результате которой, скажем так, коммунистов-консерваторов брежневско-сусловского розлива сменили у власти либерал-коммунисты, по духу близкие социал-демократам. В аспирантуре тогда со мной учились чехи и словаки (кстати, члены компартии), и я хорошо помню, какое у них было приподнятое настроение после того, как они провели на родине летние каникулы. Демократические перемены в Чехословакии вызвали большой интерес и у нас в стране, и в других соцстранах.

Ответ нашей власти, как водится, был стереотипным – не пытаться устранить причины для исподволь растущего недовольства советских людей условиями жизни и отсутствием демократических свобод, а ликвидировать заразительный пример и потуже закрутить гайки в Советском Союзе. Что, как известно, и было сделано.

А чего боится постсоветская власть?

Может возникнуть вопрос: отошла ли от такого стереотипа постсоветская власть, называющая себя демократической? С одной стороны, у нас есть Конституция, в которой прописаны примерно такие же права и свободы, как и в конституциях старых демократий (другой вопрос, что нет никаких гарантий их сохранения: нет реального разделения властей, нет сильной оппозиции, нет свободной прессы, нет гражданского общества, авторитарным сохраняется и массовое сознание).

Нет у нынешней власти и формального повода для того, чтобы подавлять инакомыслие и независимую общественно-политическую деятельность, включая митинги, демонстрации и пр. Коммунисты оправдывали политические репрессии боязнью потерять «завоевания социализма» как базу для построения коммунистического общества, в котором не будет не только насилия, но и самого государства. А что мы боимся потерять? «Дикий капитализм» с его волчьей моралью? Олигархию, выросшую на ограблении народа? Всепоглощающую коррупцию? Еще небывалое в мире по своей экономической мощи и влиянию криминальное сообщество?

Редакция: +7 499 259-82-33

Справки по письмам: +7 499 259-61-05

www.mospravda.ru

Факс: +7 499 259-63-60

Электронная почта: newspaper@mospravda.ru

МП
© 2005—2011 «Московская правда»

Rambler's Top100

Рейтинг@Mail.ru
Новая версия сайта